Один из выборов: уйти в лесные братья в 1941

Когда началась война между Советским Союзом и Германией, многие эстонцы ушли в лес, где стали объединяться в партизанские отряды под руководством бывших командиров эстонской армии и Союза Защиты. Это было естественной реакцией на большевистский террор. Скорее, было бы странным, если бы эстонцы не начали этой борьбы. Часть людей оказалась в лесах, просто скрываясь от советской мобилизации, но активных лесных братьев было, по оценке военного историка Тийта Ноорметса, около 12 000. В многих районах повстанцы взяли власть в свои руки еще до прихода немецких войск. В Тарту около тысячи эстонцев из городского партизанского батальона держали линию фронта в 9 или 10 километров против нескольких советских дивизий. К концу летней войны, которая на островах длилась до осени, в Самооборону (Омакайтсе), всеэстонскую вооруженную организацию, созданную для координации сопротивления, вступило, по разным оценкам, oт 25 000 до 40 000 человек.

Это было спонтанное народное движение, у которого не было центрального управления или организации. Несомненно, оно вело борьбу в интересах Эстонии, хотя в реакции на советский террор многие исходили и из личной мести. Этим, и, очевидно, комплексом, оставшимся за унизительную сдачу в 1939/40 можно объяснить сведения счетов осенью 1941 года. В качестве известной аналогии можно напомнить устроенный чехами в мае 1945 года "ад": а они смотрели на людей в мундире СС точно также, как эстонцы в 1941 году на бойцов истребительных батальонов и советских активистов. Но все это не отменяет вывода о том, что борьба участников Летней войны была в интересах Эстонии. Лесные братья помешали советским истребительным батальонам жечь и разрушать, спасли часть эстонцев от мобилизации в Красную Армию и восстановили пошатнувшуюся после сдачи в 1940 году репутацию эстонских мужчин и их веру в себя.

Один из выборов: быть в Красной Армии в 1941–1944

Спустя несколько дней после начала войны Советы начали формировать в Эстонии т.н. истребительные батальоны для защиты своего тыла и реализации тактики "выжженной земли". В этих батальоны вошло примерно 3000–5000 эстонцев, часть из которых была идейными коммунистами. В августе 1941 года из бойцов истребительных батальонов был образован эстонский стрелковый полк, который в сентябре был уничтожен в боях под Таллином. Остатки другого, Нарвского стрелкового полка, отошли в Россию.

В северной части Эстонии советскому оккупационному режиму удалось провести принудительную мобилизацию и вывезти в Россию около 33 000 человек. В их числе были, конечно, и противники нацистов и немцев, но большая часть подчинилась мобилизации из страха. Иногда говорилось о том, что часть мобилизованных шла в красноармейцы в надежде получить оружие, чтобы потом его повернуть на службу эстонской независимости – позвольте считать, что таких было немного. Считавшиеся неблагонадежными эстонцы были отправлены сначала на север России в трудовые батальоны, где за несколько месяцев около трети из них погибли от тяжелой работы и голода.

На базе армии Эстонской Республики был создан 22-ой территориальный стрелковый корпус Красной Армии, в котором было около 7000 эстонцев, в начале июля вывели из Эстонии (причем по оценкам Ноорметса, более чем 1000 из них удалось остаться в Эстонии) и отправили воевать против Вермахта. В сражениях при отступлении несколько сотен эстонцев погибло, и около 5000 человек перешло на сторону немцев или попало к ним в плен.

В декабре 1941 в Советском Союзе начали образовывать эстонские национальные части, в которые объединили 27 000 человек, из них 90% составляли эстонцы, в том числе и российские эстонцы. 8-ой Эстонский стрелковый корпус участвовал в ожесточенных боях, штурмуя окруженный в Великих Луках немецкий гарнизон. Корпус потерял убитыми, ранеными и перебежчиками более половины своего начального состава и был отправлен в тыл. Артиллерия корпуса участвовала в 1944 году в Нарвской операции Советской Армии, обстреливая позиции защищавшейся Эстонской дивизии. Среди боевых машин, атаковавших эстонцев на Синимяэских высотах были и управляемые русскими экипажами танки 45-ого и 221-ого полка 8-ого Эстонского стрелкового корпуса, на которых были надписи „За Советскую Эстонию!” и „За великое дело Сталина”; и которым отдавали предпочтение при взятии на прицел эстонские истребители танков. По воспоминаниям командира роты 45-ого танкового полка Белкина, ему приходилось в течение недели трижды менять танковый парк. Среди штурмующих Синимяэские высоты потери были вообще особенно велики: по косвенным расчетам Марта Лаара они могли составлять до 170 000 человек, 35 000 из них – погибшими. Даже если эти цифры преувеличены, ясно, что пехоте Эстонского стрелкового корпуса повезло, что их не послали на эту адскую сковородку.

Весь корпус отправили бой только в сентябре 1944 года, когда в Эстонии был прорван фронт.  Для окружения оступающего противника полковник Николай Транкманн сформировал передовой отряд, в котором было более 40 бронемашин и много пехоты и артиллерии. 20 сентября в Авинурме отряд перерезал путь отступающим с болот Кривасоо полкам пограничной охраны, движение которых замедляли тысячи бежавших из своих домов мирных жителей. Поскольку у отступающих закончились боеприпасы, советские танки прорвали оборону, свернули на дорогу между Авинурме и Тудулинна и раздавили колонну беженцев, ожидавших окончания боя. В церкви Авинурме были убиты размещенные там раненые. Позже эстонский корпус участвовал в боях под Поркуни, Техумарди и на полуострове Сырве; в 1945 году – в Курляндии, против немцев и латышей. Сколько из 33 000 мобилизованных в 1941 году осталось в живых, неизвестно; по всей видимости, не более одной трети.

Деятельность истребительных батальонов, вне сомнения, была враждебной по отношению к эстонскому народу и государству. Результаты действий мобилизованных, конечно, оценивать сложнее. Если попытаться рассмотреть что-то положительное, то очевидно, что население Таллина от большего террора в сентябре 1944 года спасло обстоятельство, что город захватил Эстонский корпус, а не какая-нибудь другая русская часть. Патриотизм и самоотверженность красноармейцев из числа русских, сражавшихся на Синимяэских высотах и в других местах Эстонии можно и нужно признавать, поскольку они воевали за свою родину и под своим флагом. В случае эстонских красноармейцев об этом не может быть речи, если мы считаем своей родиной все-таки Эстонию, а не Россию или Советский Союз. Прикрыв глаза, можно было бы считать этих людей жертвами советской власти.

Один из выборов: быть в Германских войсках в 1941–1944

Антс Орас отмечал, что вряд ли найдутся такие народы, у которых в национальной традиции было бы столько ненависти к немцам, как у латышей и эстонцев. Если бы Советы придерживались договора о ненападении, то им  было бы легко использовать эти чувства – а в дополнение к ним еще и возникшую в конце 30-ых годов нетерпимость к нацизму –  и они получили бы себе верного союзника в антигитлеровской войне. Будем помнить и о том, что в начале Второй Мировой войны только одна держава, а именно гитлеровская Германия, юридически признала присоединение Прибалтики к Советскому Союзу. Так что у эстонцев в начале 1941 года было еще достаточно причин ненавидить нацистскую Германию.

Когда Молотов сообщил 22 июня 1941 года о нападении немцев на Советский Союз, значительная часть эстонцев испытала что угодно, только не сочуствие. Более того – помня о только что проводимой репрессивной политике советской власти, многие эстонцы приветствовали немецкие фронтовые части как освободителей. Антс Ларелей описывает вхождение немцев в Пярну так: „В Калеве народ ликует, развеваются сине-черно-белые флаги. Перед почтовой конторой через дорогу немец срывает с шапки у удивленного милиционера звездочку, достает у него из кабуры наган и предлагает его парнишкам. Новый обладатель револьвера целится в милиционера, немец отбирает у парня оружие и, запрещающе им покачивая, говорит: „Nein, nein, nicht schiessen, zu jung”. ("Нет, нет, не стреляй, молод еще") Милиционер с еще более глупым видом бредет как лунатик в сторону центра.”

Тысячи людей вступили в первом порыве в полицию и созданные немецким военным командованием восточные и полицейские батальоны. Последние использовались для охраны сдвинувшегося на восток тыла, в борьбе с партизанами, а в дальнейшем -- все в большей степени и на фронте. В восточных и полицейских батальонах воевало более 10 000 человек. Из воспоминаний следует, что у очень многих из них коммунисты репрессировали близких в течение первого "красного года". Многие пошли в бой, чтобы предотвратить нападение России на Эстонию. Не исключено, что кому-то показалось привлекательной нацистская идеология. Немецкий мундир одевали и по другим причинам, не связанным с местью или идеологией: из тяги к приключениям или для того, что бы после истечения годового контракта пойти учиться в университет. Батальоны постепенно переводились в состав Ваффен-СС, поскольку германские законы запрещали не-немцам служить в Вермахте. Позже это стало причиной переподчинения СС почти всех эстонских и вообще национальных частей. Некоторые из этих частей обвиняются в военных преступлениях; частью видимо, несправедливо, а частью, очевиднo, за дело. Война в России была предельно жестокой с обеих сторон.

Вскоре, однако, жестокости оккупационного режима, непризнание Третьим Рейхом эстонской государственности и проводимая под руководством немецких тыловых властей охота на ведьм в отношении коммунистов, сочувствующих им и евреев стали менять отношение эстонцев. Но выбор был невелик. Антс Орас описывает чувства, которые охватывали его после прослушивания английских радиопередач: „...Наша страна, казалось, забыта и наши страдания оставлены без внимания... Советский Союз теперь стал героем и жертвой, а мы, которые тоже оказались под пятой у немцев, кажется, больше вообще не существуем.... Мы были подавлены тем, что западные страны, казалось, совершенно безучастно относятся к нам.” Это отношение предстанет в еще более циничном свете, если припомнить то,  как пропаганда западных стран в начале холодной войны призывала эстонцев оставаться в лесах, на самом деле и не планируя оказать им помощь.

В августе 1942 года германские власти объявили о создании Эстонского легиона, и, чуть позже, о принудительной мобилизации нескольких возрастов. У призывающихся был выбор между немецкой боевой частью и трудовой службой в прифронтовой полосе или в Германии. Мобилизацией на трудовую службу занималось германское трудовое ведомство, поскольку на работу можно было брать и жителей оккупированных стран. Харри Рент описывает возможности выбора так: „Там же, на улице, стоял легионер и, когда мы с кампанией своих ребят вошли в двери, он спросил нас: „Ну и куда теперь?”. Мы ответили: „Известно куда, на второй этаж, на комиссию.” „Вы что, дураки? Пойдете окопы копать для немцев!” „Не знаю, что мы там делать будем; смотри сам – у каждого из нас повестка.” „Да подотритесь этой повесткой и, если вы настоящие мужчины, идите в Легион. Легион освобождает вас от всех остальных обязанностей. В Легионе лучшее обеспечение и вооружение немецкой армии. В Легионе ты всё же господин – не ты роешь окопы, а вермахтовская крыса готовит их для тебя. И если вы всё-таки пойдете туда, на второй этаж, это еще не значит, что вы спасетесь от фронта. В бумагах хоть и написано, что вас нельзя использовать ближе чем в 25 километрах от фронта, – поди проверь, – разница же в том, что ты отправишься на фронт с лопатой, а легионер – с пулеметом... " Мы подумали, решились, и записались в „Эстонский Легион СС”, причем совершенно добровольно.” Создаваемый Легион обещали использовать только для защиты эстонских границ. Однако летом 1943 года составленный из легионеров батальон "Нарва" отправили в тяжелые оборонительные бои под Изюмом. Батальон проявил себя положительно, показав высокую боеспособность и моральный дух; но понёс тяжелые потери. К началу 1944 года насчитывалось 11 000 легионеров.

В начале 1944 года советские войска разбили державшую в блокаде Ленинград германскую группу армий «Север». Эстония осталась практически без защиты; Красная Армия, преследовавшая отступающие немецкие части, уже в начале февраля в нескольких местах переправилась через реку Нарва. Из-за нехватки сил для обороны Эстонии и Латвии, оккупационной властью – Эстонским Самоуправлением – 31 января 1944 года была объявлена всеобщая мобилизация в германскую армию. В отличие от предыдущих мобилизаций эстонские национальные круги во главе с последним премьер-министром Эстонии Юри Улуотсом теперь поддержали мобилизацию: они надеялись, что при поддержке войск, состоявших из эстонцев, может открыться шанс восстановить независимость. Главным же, естественно, было желание защититься от советского оккупационного режима. Советская пропаганда своими угрозами поддерживала опасения относительно грядущего кровавого сведения счетов. Кажется смешным, но начальних немецкой охранной полиции Мартин Зандербергег в частных беседах советовал эстонцам слушать передачи московского радио.

В то же время эстонцы надеялись, что Запад что-нибудь предпримет в отношении стран Прибалтики – было же в принятой 14 августа 1941 года Атлантической Хартии декларировано, что будет восстановлена независимость каждого потерявшего ее в результате войны народа. Казалось полезным и разумным иметь на этот случай вооруженные эстонские части. Мобилизация была успешной, из призвавшихся было принято на службу, вместе с более поздними призывами, более 40 000 человек, из которых было сформировано семь пограничных полков и ряд мелких подразделений. В Эстонию в спешном порядке были переведены эстонские части, воевавшие на других участках фронта. Наступление Красной Армии было остановлено на границах Эстонии на восемь месяцев. На Синимяэских высотах лучшие воинские части, состоявшие из эстонцев, участвовали в самых кровавых сражениях, которые когда-либо велись на эстонской земле. В начале августа перевес Красной Армии в тяжелом вооружении и численности личного состава был многократным. Но и потери Красной Армии были, вероятно, в десять или более раз больше, чем у противостоявших ей немцев, эстонцев и других частей в немецкой форме. Из-за резкого ухудшения положения на других отрезках Восточного фронта германское командование решило все же вывести войска из Эстонии. Отступление началось 17 сентября. В плен попало 3000–4000 эстонцев, служивших в германской армии.

Что принесли действия эстонцев, служивших в германской армии, Эстонии и им самим? Были ли Синимяэские бои на самом деле лишь бессмысленно унесшим жизни тысячи эстонцев сдерживанием одного фронта проигранной Гитлером войны,  – как это утверждает Рейн Руутсоо?

Если воспользоваться словами Велло Сало, то, хотя у этих людей был и в самом деле неправильный мундир, но зато враг был определен верно. Эти мужчины воевали против большевиков, от которых не приходилось ждать ничего хорошего. За своих родителей, за жен, за детей и за то, чтобы дать Эстонии еще один шанс в пространстве между атакующей Россией и отступающей Германией, – такая возможность казалась в то время осуществимой. Сражения на Синимяэ помогли сдерживать фронт, в результате чего часть жителей Эстонии смогла эмигрировать, и там, в изгнании, более полувека поддерживать на поверхности вопрос о продолжающейся оккупации Эстонии и предлагать мощную альтернативу культурной продукции советской Эстонии. О боях в Синимяэ в дни оккупации слагались легенды. Другими словами: борьба эстонцев на Синимяэских высотах способствовала избежать русификации в годы оккупации и восстановить независимость Эстонского государства.

Один из выборов: быть в Финской армии в 1940–1944

Уже начиная с т.н. "времени баз" эстонские юноши переправлялись в Финляндию. В августе 1940 года, когда Эстония была инкорпорирована в СССР,  число эстонцев в Финляндии стало расти. После того, как началась советско-германская война и Финляндия вступила в неё на стороне Германии, сложилась ситуация, при которой для тех, которые не хотели одевать немецкий мундир, открылась возможность активно бороться против Советов.

С новой силой эстонская молодежь стала переправляться в Финляндию в 1942 году. Доброволец Ильмар Сульг в одном из своих частных писем писал: „Если немцы изобрели ударный лозунг своей пропаганды – „не важно, где идет борьба против большевизма, важно, что идет эта борьба” ... для того, чтобы обосновать раздробленность эстонских национальных частей – „...то известная часть самостоятельно мыслящих и решительных парней... переправилась через залив, чтобы добровольцами вступить в ряды еще свободного и самостоятельно борющегося братского народа.” В идеологическом смысле прибывшие в Финляндию являли собой довольно пёструю картину. Были те, кто без всякой идеологии бежал от немецкой мобилизации. Но, несомненно, были и те, кто вступил на этот путь с четкой программой действий – чтобы подготовить себя к борьбе за независимую Эстонию против оккупантов, будь-то русские или немцы, коммунисты или нацисты.

После принудительной немецкой мобилизации случаи бегства в Финляндию участились. В финской армии из эстонцев создали отдельную воинскую часть, 200-ый пехотный полк. Всего в финской армии служило около 3400 эстонцев. 2 августа 1944 года Национальный комитет Эстонской Республики принял решение позвать полк в Эстонию. Большая часть эстонцев, около 1800 человек, вернулась в августе 1944 года на родину. Народ принял вернувшихся домой «финских ребят» с большим воодушевлением. В Эстонии немцы раздробили полк, разместив второй батальон в кехраском учебном лагере. Бойцы первого батальона, имевшие к тому времени боевой опыт, приняли участие в оборонительных сражениях за Эстонию.

В военном смысле вклад «финских парней» был все же недостаточным. Но только не в национально-психологическом смысле. Возвращение «финских парней» в Эстонию продемонстрировало волю эстонцев защищать себя даже в безнадежном положении. В других условиях они бы могли оказаться политически очень важными для Эстонии.

Страсти Второй мировой войны не поблекли по прошествии времени. Победители не стали в отношении проигравших более рассудительными, а в отношении самих себя не стали более объективными; как это можно было бы предполагать. Наоборот. Почему, не тема этой статьи. Но свою роль в этом играет и тот факт, что внедренный в советское время в сознание русских миф о них, как о знаменосцах мирового прогресса, развалился; и российское руководство развивает, зато очень мощно, только одну его часть. Русским навязывается самоопределение, в основе которого лежит образ принесшего величайшие жертвы спасителя Европы и всего мира, что служит индульгенцией для оправдания всех других поступков. Внутри страны это удалось. Удалось это сделать и среди иммигрантского населения Эстонии, находящегося преимущественно в сфере влияния российских СМИ.

Выбор эстонцев в основном был предопределен самой советской властью. В течение года её было отведано досыта; а те, кто еще сомневался в сути этой власти, мог послушать московское радио и посмотреть на разрушенные "красными орлами" эстонские города. Понятное, что национально настроенные мужчины, у которых было хоть чуть-чуть мужества, боролись бы против Советов рядом с кем угодно, будь то русские белогвардейцы, чеченские террористы, монголо-татарские орды или Великая армия Наполеона. Обыкновенный эстонец не был в курсе нацистской идеологии и не знал о масштабах уничтожения евреев. Зато, наряду с преступлениями большевиков, было известно о террористических атаках союзников на гражданское население германских городов.

Самый большой вклад в борьбу за эстонское государство и народ во Второй Мировой войне внесли эстонцы в немецкой форме. И иначе быть не могло. Утверждение, что в сражениях на Синимяэ эстонцы защищали один из фронтов проигранной Гитлером войны, которое сделал Руутсоо, является точкой зрения современной России, поскольку отрицает право эстонцев на защиту своего народа и иметь свои самостоятельные интересы. По той же логике, при „широком толковании”, исход эстонской Освободительной войны объективно пошел на пользу гитлеровской Германии; поскольку, если бы СССР уже к началу 30-ых заполучил себе Эстонию, это дало бы ему выгодную стратегическую исходную позицию в противостоянии с нацистами.

В нынешней пропагандистской войне Эстония не сможет усилить свои позиции, скрывая или манипулируя своим прошлым. Доводы, которые приводило в свое время антинацистское руководство Эстонии в пользу вступления в германскую армию, намного мощнее и точнее конструкций, на которые мы могли бы исхитриться сейчас. Йоханнес Клесмент писал летом 1943 года эстонским представителям за границей: „Борьба против большевизма -- это историческая неизбежность для эстонского народа, несмотря на то, что большевизм временно является союзником англосаксов... По нашему мнению, нужно объяснить это англосаксам как благородному и достойному народу и мы считаем, что они бы относились к нам лучше, чем если бы мы только ждали их указаний и снисхождения” и заметил позже, когда обсуждалась поддержка немецкой мобилизации, что у её провала могут быть серьезные внешнеполитические последствия, поскольку „русские пожелают воспользоваться этим как в целях пропаганды, так и для своих союзников --  неудачная мобилизация покажет  что эстонский народ не желает воевать против большевиков. Осуществление мобилизации стало бы в своем роде народным голосованием против большевиков. Нужно убедительно разъяснять эти моменты союзникам, особенно то, что наш народ организуется исключительно для собственной обороны, поскольку приход сюда большевиков означал бы для нашей земли настоящее уничтожение и окончательную ликвидацию вопроса о государственной независимости. Мы воюем не за немцев; только по стечению событий мы вынуждены воевать вместе с немцами, и то в условиях нынешней оккупации. Воевать мы не хотим, но обороняться мы обязаны.” Аугуст Рей, убежденный противник нацизма, писал: „Если советы во второй раз нас проглотят таким же образом, без того, чтобы наше сопротивление и воля были открыто выражены в каком-либо виде, то и вправду следует опасаться, что для восстановления нашей свободы и независимости не останется никаких шансов.”

Так что, и с точки зрения восстановления независимости, и в сегодняшней пропагандистской войне, нужно считать сопротивление в 1944 году верным выбором. Если эстонцы не защищали бы по призыву своего национального руководства в боях на Синимяэ свой народ и свою родину, Россия могла бы использовать еще более сильное пропагандистское оружие, справедливо утверждая, что у народа, который себя не защищает, и нет права на свою государственность. И если делать выбор между красноармейским и немецким мундиром с личной точки зрения эстонцев, оставив в стороне их обязательства перед своей страной и народом, то и тогда выбор выпадает в пользу немецкого мундира -- парадоксальным образом потери эстонцев на стороне победителей, т.е., в советской армии, были большими, чем на стороне проигравших. 

Вернемся еще к мысли англофила и гуманиста Антса Ораса, который, возможно, чуть преувеличив, сказал: „В силах обороны, которые были подчинены германской армии, не было ни единого человека, который не взялся бы за оружие, если бы самое маленькое английское или американское подразделение, батальон или хотя бы пара парашютистов -- высадилось бы на нашу землю для поддержки народного восстания”.  Но они не высадились, и не они противостояли Советскому Союзу, а германская армия. Ведущей идеей нашей контрпропаганды могло бы быть указание на факт, что западные союзники оставили Эстонию в одиночестве. Руутсоо упоминает отряд Эрна, имея в виду, что он не представляет, „каким образом наши неэстонцы могли бы испытывать чувство гордости за миссию, которая должна была помочь взять Россию в рабство, как того желал Гитлер”. Во-первых, целью борьбы эстонцев не было порабощение России, а предотвращение порабощения Эстонии. И во-вторых: если неэстонцы не хотят, им и не нужно чувствовать гордость за поход Эрны. У эстонцев -- своя, а  у русских -- своя история. Общим же является право гордиться своей историей. Кризис с бронзовым солдатом на Тынисмяги начался о отказа от упомянутого принципа: с того, что эстонская государственная власть напала на памятник в Лихула, который символизировал одну из частей эстонского прошлого.